Алёнушка: горе у воды — не слабость

Есть состояние, в котором сделать уже нечего, а уйти ещё нельзя. Кто-то ушёл, что-то кончилось, а вы остались — и сидите. Не оплакиваете громко, не зовёте на помощь, не строите планов. Просто сидите у своей воды: у телефона, который не звонит; у двери, в которую больше не войдут; у больничного коридора, где всё уже сказали. Это и есть образ Алёнушки у воды — девушки, что села на камень над омутом и не встаёт. Здесь — про это сидение: что оно значит, почему его принимают за слабость и почему это не слабость, а другое. Не про школьное сочинение по картине. Про вас в той точке, где остаётся только выдержать.

Когда сделать уже нечего, а уйти ещё нельзя

Узнать это состояние можно по одному признаку: вы перестали двигаться, но не успокоились. Все действия закончились. Звонки сделаны, вещи разобраны, бумаги подписаны, последнее слово сказано. И вот тут, когда суета кончилась, наступает то самое — вы садитесь, и встать не можете. Не от лени и не от слабости. От того, что идти больше некуда, а то, что было, ещё держит. Снаружи это выглядит как бездействие. Изнутри это самая тяжёлая работа из всех: оставаться на месте, когда внутри обрыв.

Алёнушка сидит над водой не потому, что не знает, что делать. Она знает: делать нечего. Брата увели, обернули, отняли — и нет такого движения, которое вернуло бы прежнее. Можно метаться по берегу, а можно сесть и принять, что метаться бессмысленно. Она выбрала второе. И вот это второе массовая память упорно читает как покорность — будто девушка сдалась. Не сдалась. Она перестала тратить силы на то, чего не вернуть, и осталась с тем, что есть. Это разные вещи.

Это не слабость и не жертва

Школьное прочтение про Алёнушку всегда сводится к одному из двух. Либо это «терпеливая русская женщина», которая всё снесёт, — и тогда её сидение хвалят как добродетель. Либо это жертва, покорная судьбе, — и тогда её сидение жалеют. Оба прочтения мимо. И то и другое смотрит на горе как на черту характера: терпеливая — молодец, покорная — бедная. А горе — не черта характера. Это работа, которую делает любой, кого жизнь усадила на тот же камень.

Выдерживание утраты — не про силу характера и не про слабость. Это то, что приходится делать, когда отнять уже отняли, а жить дальше ещё не получается. Хвалить тут нечего: терпение — не подвиг, через который надо проходить с прямой спиной. И жалеть нечего: сидящая у воды не нуждается в том, чтобы её спасали от её же горя. Она проходит то, что нельзя обойти. Единственный честный взгляд на эту фигуру — не «бедная» и не «сильная», а «занятая». Она делает то, что в этот момент делать необходимо, и со стороны это всегда выглядит как ничего.

Почему она сидит у воды

Место выбрано не случайно — и не художником, а самим складом этого состояния. Вода держит отражение. Тот, кто сел над омутом, садится напротив самого себя: больше смотреть не на что, и приходится смотреть внутрь. Поэтому горюющего так тянет к воде — к реке, к ванне, к окну в дождь, — туда, где мир замедляется и перестаёт требовать. Над тёмной водой не нужно держать лицо. Можно наконец не быть бодрой.

Вокруг такой фигуры всё подобрано в тон. Осины над водой дрожат без ветра — дерево тревоги и беды, лист которого не унимается, как не унимается то, что грызёт внутри. Небо над головой не грозовое, а ровно серое — не катастрофа, а долгая тяжесть, у которой нет края. Камень под ней — холодный и неподвижный, как сама остановка, в которой она застряла. И только ласточки над водой — тонкая линия другого: птицы, что возвращаются весной, единственный знак, что эта вода не навсегда. Всё это не набор символов, который надо расшифровать по словарю. Это погода одного состояния, разложенная вокруг сидящей. Тот, кто сам сидел у своей воды, узнаёт её без подсказок.

Что сказка не договаривает

В сказке про сестрицу и братца есть мораль, которую вбивают с детства: не послушался — стал козлёнком, слушай старших. Но сказка читается совсем не про послушание, если смотреть на саму Алёнушку, а не на урок. Её топят, обвязав камнем, — и она лежит на дне, живая, и со дна откликается брату. Вот что сказка знает, а школьная мораль выбрасывает: горюющий не мёртв. Он на дне, его не видно и не слышно обычным образом, но он там — и отзывается тому, кто зовёт по-настоящему.

Это и есть то, что не названо в открытую, но держит весь образ. Сидение у воды — не конец. Камень на шее когда-то снимут, со дна поднимут, и Алёнушка возвращается живой — в сказке буквально, в жизни иначе. Не «всё проходит само», не утешение. А простая вещь, которую горюющий в своей точке не видит, потому что видит только тёмную воду: то, что ушло под воду, не равно погибшему. Архив сохраняет эту фигуру именно так — не как утонувшую жертву, а как ту, что лежит на дне и ждёт, пока снимут камень. Ожидание здесь — не пустое. Это нижняя часть того же горя, у которого есть и другой берег.

Откуда этот образ

У сидящей девушки два корня, и оба русские. Сюжет про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку — из старых народных сказок, собранных в XIX веке Александром Афанасьевым, исследователем, который первым свёл русские сказки в большое собрание. А лицо этому горю дал художник Виктор Васнецов: его «Алёнушка» 1881 года — не иллюстрация к сказке, а отдельная вещь. Васнецов сам говорил, что написал не сказочную героиню, а простую деревенскую девушку, в которой увидел это самое — тихое горе у воды. Оттого картина и держится полтора века: она не про сказку. Она про состояние, через которое проходит каждый, и которому не нашлось другого, такого же точного лица.

Так что в следующий раз, когда жизнь усадит вас на ваш холодный камень — у телефона, у двери, у окна, — и кто-то скажет, что надо встряхнуться и не раскисать, вспомните, кто на самом деле сидит над той водой. Не слабая. Не жертва. Та, что делает невидимую работу горя, потому что её нельзя обойти. И та, кого со дна ещё поднимут.

Алёна — народный двойник имени Елена; о его корне — в Чтении имени Елена. Другая фигура порога, к которой приходят, когда старое кончилось, — Баба-Яга.